ПЕСНЬ ИЗ ГЛУБИНЫ ДУШИ

0
(0)

Сердце находится в равновесии лишь на острие бритвы.
Пьер Реверди

Мадлен закрыла бы глаза, Мадлен полностью раскрылась бы только в момент чудесного праздника, в отказе от декора и привычек мира сего. Случайно ли все произошло? Днем его вызвали в далекий город, к изголовью дяди его друга. Ехать туда надо было два дня. И в тот же вечер приятель-арматор рассказал ему об одном из своих судов, которое останавливалось в этом городе перед тем, как спуститься вниз по Роне в затерянный в лагунах устья порт. Суденышко раз в неделю на заре становилось на стоянку у набережной в конце городского парка. Он, сдерживая лихорадочное биение сердца, сказал, что ему было бы любопытно спуститься вниз по Роне, что он с удовольствием поплывет до этого затерянного в пустыне порта, чтобы вернуться домой на машине — оттуда езды было всего часов шесть. Мелькнула мысль об опасности скандала, но он вспомнил о фразе Мадлен: «Нас никто не увидит, над нами благословение, нас защищают…»
Когда он вечером навестил Мадлен, она сказала ему, что ей приснилось кораблекрушение: корабль тонул, а они вдвоем на уходящем под воду судне смеялись. Это было забавно! И почему они вдруг вместе оказались на воде?… Она встретила его предложение с открытым радостным взглядом. Он с восхищением подумал, что в этом не было никакой случайности, просто в основе всего лежал ее сон. В этот вечер они были целомудренны, но так близки друг другу, как не были еще никогда, и без единого слова понимали, что вперед чуда забегать не следует.
В назначенный день и час он отыскал ее в конце парка этого далекого города. Он только что ушел от больного, стояло раннее утро. С сумкой в руке, он шел почти наощупь, и он, который мог заблудиться в трех соснах, без какого-либо сомнения прошел по незнакомым улицам и вскоре увидел зеленые деревья, цветочные клумбы, а позади них туманную реку. «Нет, — сказал он сам себе, — такое невозможно, она не сможет придти сюда на встречу со мной, я питаю слишком безумные надежды». Он шел быстро. И никого не видел на набережной в конце парка. «Я испытал свои поэтические дни, но все закончилось, — повторял он себе. — Я любил как подросток, а теперь меня ждет разочарование, юношеская боль утраты, но надо, чтобы все закончилось именно так». Он все же сядет на этот кораблик. Один. Он в малейших деталях переживет свою мечту, спускаясь вниз по течению, а потом вернется домой, храня печаль на всю свою жизнь, но доброты на злобу не променяет… И тут он увидел в конце аллеи закутанную в шаль Мадлен. Он остановился. И пристально всмотрелся в нее. Она шла к нему, ссутулившись, с прижатыми к телу локтями и покачивала бедрами — ее розовое круглое личико освещала лукавая улыбка. Он не спросил, как она добралась до этого города, сколько времени ждала его. Она явилась к нему из его мечты. И не было никаких препятствий. Отныне одиночество ему не грозит.
— Ты здесь! Ты здесь!
Он кончиками пальцев коснулся ее плеча и головы.
— Конечно, — низкий голос сорвался, словно она выговорила длиннющую фразу.
И тут же позади он увидел причаленное к набережной суденышко. Какой-то мальчуган тянул веревки. Женщина в шлепанцах и черном переднике опустила трап, глядя в их сторону, и исчезла.
Антуан Бийо осторожно поставил сумку на землю и бережно обнял Мадлен.
— Едем, — выдохнул он. Глаза застилали слезы восхищения. Он чувствовал себя бессмертным ребенком.
— Конечно, — ответила она и, как звереныш, потерлась лицом о его грудь. — Едем.
Он крикнул. Мужчина в синем капюшоне вышел к трапу.
— Вы должны взять меня с собой. Я — врач.
— Нас предупредили, месье, — и с колебанием добавил, — Но не сказали, что с вами будет дама.
— Я с женой, — ответил Антуан Бийо и почувствовал, что впервые вступает в истинный брак.
— Место есть, — сказал старик, — поднимайтесь на борт.
Он подошел и подал руку Мадлен, которая чуть присела и вспрыгнула на борт. Антуан последовал за ней. Моряк отвел их на нос судна, туда, где высилась груда мешков из-под муки, бочонки, булыжники. Там же имелась небольшая каютка — две скамьи, соломенные матрасы и бараньи шкуры. Есть их пригласили в камбуз, где, кстати, они привели себя в порядок.
Кораблик отошел от набережной. День занимался, но было еще прохладно. Они вернулись на палубу, не решая запереться в каюте, и долгое время стояли обнявшись на носу, опираясь на мешки и ощущая лицами туман и ветер, глядя, как расступается вода и мелькают в разрывах тумана зеленые и желтые полосы берега.
Они пообедали вместе с моряком, его женой и сыном. Мадлен умела разговаривать с людьми, расположить их к себе теплом и вежливостью. В самых малейших деталях они вели себя за столом, как муж и жена, на ходу изобретая непривычную для самих себя интимность, но радуясь тому, что они рядом друг с другом. Затем долго гуляли по палубе. Солнце то и дело выходило из-за облаков. Позади камышовых зарослей медленно проплывали крыши, крытые рыжей черепицей. Начало накрапывать.
Они укрылись в каюте. И, как дети, стоя на коленях на скамье, смотрели сквозь иллюминатор на дождь и на реку. Они держали друг друга за талию, касаясь бедрами, молчали, и в душах их, как и в волнах, царило смятение. Мальчик с фонарем пришел звать их на ужин. Им дали еще один фонарь, чтобы они могли вернуться к себе. Судно застыло на месте у заросшего кустами островка.
Он поставил фонарь на скамью. И притворил дверь. Она тут же растянулась на полу, на бараньих шкурах, словно сломленная усталостью — волосы у нее распустились, голова склонилась на плечо, руки были раскинуты так, что виднелись волосы подмышками — она была готова принадлежать ему. Он лег рядом с расслабленным телом Мадлен, как бы опасаясь нарушить великую тишину, великое спокойствие вод. Губами он ловил дыхание ее приоткрытого рта, изгнав из сердца все, что не было ею. Маленькие волны плескались о борт, легкий ветерок шуршал в зарослях.
Позже, значительно позже, когда она была совершенно обнаженной и дрожала, она прошептала: «нет», словно тщетное заклинание, качая головой, страдая, что покоряется ему, и одновременно притягивая к себе. Он медленно погружался в нее с диким желанием, далеко превосходящим простое удовольствие плоти, а потом сам превратился в стонущий призыв, в какую-то животную мольбу, в глубокий и трагичный стон, похожий на крик распаленных котов, и ощущал, как столь же страстно стонет она.
И вдруг сердце и голова его взорвались. Ледяная игла пронзила спинной мозг. В висках забарабанили градины. Он умирал, умирал с мольбой, и в этот же момент он почувствовал, что живот Мадлен превратился в кипящую бездну. Она открыла рот, напряглась, ее глаза закатились, меж ее бедер забурлил источник, и она потеряла сознание. Он отступил под давлением этого бурного потока, ему показалось, что она разом теряет всю свою кровь. Он приподнялся на ладонях, дрожа будто пьяный. Она лежала белая, почти холодная, ясно слышалось биение ее сердца.
Он рухнул рядом и с тоской смотрел на нее.
Она с трудом шевельнула рукой, вложила свою ладонь в его. Наконец, открыла глаза, глаза громадные, еще влажные и светлые. Губы ее распухли. Лицо было гладким, перламутровым и сияло удивительной юностью…
— Теперь ты имеешь все, — прошептала она, — ты имеешь все… А я ничто, я люблю тебя…
Она отвернулась, и по щеке ее потекла слеза. Она сжала его пальцы.
— Я ничто, — повторила она, — я твоя женщина…
Ее плоть и ее душа были распахнуты; ни его жена, ни другие женщины не отдавались ему с такой непередаваемой чистотой. Они были единым целым, и он плавал в счастье.
Она с потерянным видом смотрела на него, и из ее открытых глаз текли тяжелые слезы. Она словно переживала пытку и экстаз одновременно.
От их ложа пахло мохом, морем. Наступал рассвет; пламя фонаря медленно таяло. Он наклонился и поцеловал Мадлен в мокрые веки. Она не шевелилась, опустив руки вдоль тела. Он бережно укрыл ее. Она улыбнулась, она уходила в сон, ее уже здесь не было, но она навсегда осталась в нем.
Она еще раз взяла его за руку.
— Теперь, — выдохнула она, — мы неразлучны.
Ее ладонь ослабла в его ладони. Он нежно поцеловал ее и уложил под баранью шкуру, на нежную грудь… Она уже спала, ровно дыша, лицо ее было безмятежным и гладким.
Он часто вспоминал, когда гудки в тумане на Роне возвращали его к той ночи, что есть великое могущество в феерической любви…
У них было много таких ночей. Она говорила, что чувствует теперь себя безгрешной. Он повторял ей, что она была для него источником добродетели. Это уже было не удовольствие, это была радость. Она так открывалась перед ним, что чувства ее били родником навстречу его роднику — они втекали друг в друга, их любовь была совместными родами. Живая вода, роса света! Они отдавали друг другу свою девственность, ангельское детство, они были вне времени, они ушли от извечного колеса повторных начал. Они были Адамом и Евой до падения. Пока любовь с ними, они не могли ни состариться, ни умереть. Их любовь была защищена от людских законов, и никто не мог им навредить. Они были неуязвимы, ибо милость сидела внутри них. И они были, словно святые.
Перевод А. Григорьева

Вам понравилось?

Жми смайлик, чтобы оценить!

Средняя оценка 0 / 5. Количество оценок: 0

Оценок пока нет. Поставьте оценку первым.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *